|
|
   |
В Одесском национальном академическом театре оперы и балета 20 сентября прошла премьера спектакля «Вий»: опера-балет Виталия Губаренко; режиссер-постановщик и балетмейстер — заслуженный деятель искусств России Георгий Ковтун; дирижер-постановщик — народный артист Молдовы Александру Самоилэ; сценография и костюмы — Злата Цирценс.
Увидела я не совсем то, что в либретто написано. Балет — искусство пластическое, доверяешь зримому, а не писаному. При заданной схеме современный балет может оказаться многозначным — так произошло в этом же театре со спектаклем «Крик».
Истоки оперной составляющей опуса В. Губаренко, как по мне, в «Катерине Измайловой» Д. Шостаковича. Речитативы, музыкальные монологи и диалоги, комментирующие хоры. В музыке отчетливо гротескное комментирующее начало. Что интересно — в балетных сценах музыку вообще... перестаешь слышать: в классическом балете она доминирует, ведет за собой действие; в «Вие» — сливается с «картинкой» до растворения в ней: именно так происходит в хорошем кино.
...Из мрака является птица-филин с человечьей головой, напоминающей портрет украино-русского классика. Но не с биографическим ведь жанром имеем дело! Не будем называть это существо Гоголем (хотя имечко тоже птичье). Перед нами — великий кудесник. Могущественный Маг. Все случится по мановению его жезла, чертящего в воздухе письмена.
Сова была у греков птицей Афины — богини мудрости. У прочих племен означает она, как правило, вестницу беды и смерти, посланницу потусторонних сил. Доля правды в таком образе Мага есть: истово послужил-таки Гоголь медиумом между петербургским салоном и «Черным Вигвамом». Глядишь в бездну — бездна вглядывается в тебя.
И начинает Маг игру! Колдует над босховским яйцом. Пробиваются сквозь скорлупу девчачьи руки. И вылупляется...
Ах, что за существо вылупляется, разя вас наповал! Вмиг пленяя: утонченной красотой, хищной гибкостью, стремительной скользящей пластикой с внезапными ритмическими перепадами... ах, ты, змееныш! Нет, это существо не человечьей природы. Это обитательница миров запредельных. Всяк прельщенный ею ринется очертя голову в тартарары, в открытый космос, к черту на рога. Ну, если встряхнуться и вспомнить, что мы в театре, то она — блистательная Мария Рязанцева.
Снова: ай да Ковтун!.. Гротескные пластические партии «Вия» завораживают. Танец построен на фундаменте академизма, с поддержками, прыжками и вращениями, но не на пуантах, а на полупальцах, — считай, босиком. Эксцентрична партия Мага — мы видим перед собой тоже не землянина, но сущность запредельную, духовную. Вопрос, конечно, в содержании духовности, и об этом ниже. А пока что Маг подбрасывает блистающую змейку, словно Ивасика-Телесика, на двор к породистому Сотнику (засл. арт. Украины Валерий Бендеров). И Сотник, а с ним его жена (в либретто — нянька, поди разбери) начинают лелеять и обожать юную Змиивну: быть ей отныне Панночкой.
Из чего видна ее инфернальная, адская, сущность? Из прихотей арабесковой (в смысле, орнаментальной) пластики Рязанцевой, и тут Ковтун проник в самое ядро образа. Суть его — беспредельная свобода, земному человеку недоступная, извечно вожделенная. Своеволие самости вне ответственности. «Зверь». Хуже зверя: Кармен...
Красавица?! На всякую красоту другая сыщется. Сексуальна? Кому как. Для мужчин из «общества» Кармен — субретка: угостить мороженым, да и «с Божьей помощью в стогу». Побочный эффект может выйти неприятным, как минимум, утеря золотых часов, но это уж из области уголовщины. «Роковая» Кармен — для авторитарного Хозе. Ибо здесь — трагедия гордыни. При виде абсолютного своеволия — вожделение абсолютного обладания. Чей чёрт сверху будет! Вот и Панночка-Кармен послана в мир Магом для искушения гордыни человечьей. Для жестокой проверки, каковы мы христиане. Где гордыня, там дьявол.
Такого попадания в метафизику образа, как у Рязанцевой, я не видывала со времен «Кармен» А. Жолдака с неподражаемой Викой Спесивцевой. Пристреливается Ковтун к образу! Поехал сейчас в Японию оперу «Кармен» ставить. Запроектирована постановка и в нашей Опере...
...Существо хтоническое, Панночка ревнива к жизни с ее теплыми радостями — и зловредно разбивает любовные пары. Завлекает парней и насмерть загоняет сексуальными утехами. Какой мужчина, видя эту своевольницу, не захочет почувствовать себя доминирующим альфа-самцом? Обольстительница заманивает и девушек ложной дружбой — и губит: отравит, до самоубийства доведет, подстроив любовную размолвку, а из кого и кровь выпьет. Так прочла я эти сцены, а не как изложенный в либретто известный эксцесс с Шепчихой, и возразите мне, что я неправа! Сгубленные Панночкой души тут же попадают в ад.
Адово копытно-рогатое отродье заполонит шинок, в котором несчастному Хоме Бруту объявят его бдения над мертвой Панночкой. Хома (Юрий Дудар — вокал, Богдан Чабанюк — танец) — единственный, кто воспротивился ее посягательствам, в результате неосторожно забив ее до смерти. Сопротивление обусловлено интересно: Хома, в музыкальных монологах, размышляет на тему двойственной природы Женственности, явно заимствовав рефлексии у нашего Мага, то бишь у Н. В. Гоголя. Что там у Гоголя не срасталось по части женщин и секса, «околоведы» копают по сей день. А Хома, простая душа, ответил диаволице простецкой агрессией и... превысил пределы необходимой самообороны. В разгар здравых утех с разбитной Шинкаркой (Зарина Долгая) перед Хомой разверзается ад. Потому что Маг уже знает: Хома обречен. Хор поселян поет Хоме плачевную и грозную отходную...
Хождение Хомы по мытарствам укладывается в одну ночь, вместо трех. И возразить нечего, потому что... а причем тут, вообще, Хома? Чем интересен? Ну, прибил нечаянно ведьму. Хома — эпизодический персонаж бытия, даже в повести. Что в повести поразительно — это дремучая нравственная тупость ее антигероя. Обстоятельство же, ставящее «Вий» особняком от прочих повестей Гоголя, как мистических, так и реалистических, — полнейшее отсутствие комментирующего оценочного текста, которым произведения Гоголя снабжены щедро, будь то текст от автора или реплики вымышленного рассказчика. А «Вий» — репортаж. Отстраненная фиксация событий, вывод из которой предоставлен нам.
Вывод таков: хреноватые мы еще, простите, христиане. Народ наш — в лице семинариста Хомы — закоснелый язычник, для которого молитва равнозначна колдовскому заклинанию. До некоторой степени оно и помогает. До некоторой...
Вот и не дивишься, когда нечисть в спектакле, презрев магический круг, дорывается до Хомы; щекочут Хому русалки — души погубленных девчат. Сказано: «Господь — Пастырь мой. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Какой физический ущерб могут нанести живому человеку духи? Они же нематериальны! Разве что человек сам от страха окочурится. Что и происходит с Хомой: в повести и в спектакле. Призвание Вия имеет в спектакле один смысл: дать, так сказать, апофеоз ритуалу. Утащить в преисподнюю эффектно и показательно.
...Маг «незримо» присутствует и при кознях живой Панночки, и при ее гробе. Маг поднимает нашу Кармен из гроба. О, метаморфоза! Вместо вкрадчивого скольжения — мелкие семенящие пробежки. Вместо змеиной гибкости — оттопыренные острые локти и угловатые коленки. Паук! Вот он, апофеоз женской самости: паучиха, — сожрать партнера после совокупления. Кармен!..
Но Маг... не всесилен. Он заламывает руки над погубленной дивчиной и не в силах ни оживить ее, ни обуздать свою креатуру — Панночку. Игра развивается по неукоснительной логике, автор уже над нею не властен. «Моя Татьяна какой номер выкинула — вышла замуж за генерала!». Художник — Демиург. Но и сам Господь, задав мирозданию алгоритм, уже не волен вмешаться в ход вещей, игнорировав свой Закон. Так и Художник.
Ну, и что же с Художником? Ведь он, а не Хома Брут, является главным героем. Об его ответственности речь. До чего доигрался Маг, провоцируя искушение живой жизни — миром потусторонним? Чем чревата бездна?
Вот тут, в финале, когда каменная громада Вия оборачивается... памятником Н. В. Гоголю, я вижу невразумительную слабину. Гоголь, конечно, играл опасно. Но видеть в нем лишь инфернальное?.. вызвал ли он к жизни чертовщину или сумел увидеть сквозь повседневность? Доигрался: до «хрестоматийного глянца»? До академического окаменения? «Проходят», но не вникают? Это спорно. Вообще, дискурс — не из области выразительных средств балета. Я люблю эссе Д. Мережковского «Гоголь и черт». Но не балетные же иллюстрации к эссеистике взялся ставить Георгий Ковтун.
Заметим, что в спектакле зрелищны сцены ярмарки, нарядны костюмы, умело стилизованные Златой Цирценс по этно-мотивам. Имеем феерическое шоу!
И в финале должен бы присутствовать живой Маг. Как? — Ковтуну виднее. Опера, балет, они, как поэзия, должны быть, прости Господи, чуточку глуповаты...
Тина Арсеньева. Фото Олега Владимирского